Рекомендованное
KONICA MINOLTA DIGITAL CAMERA

Семья как Малая Церковь

В книге одного умного и доброго батюшки недавно прочитала, что «...на темы, связанные с семьей, говорить трудно, но и молчать ...

Читать далее

«НЕПРЕСТАННО ПОБУЖДАТЬ СЕБЯ К ЛУЧШЕМУ»

Станично-Луганский благочиннический округ… Если из иллюминатора самолета посмотреть на территорию, которую он охватывает, увидишь расстилающееся внизу зеленое море лесов с ...

Читать далее

Большая душа маленького храма

Луганский храм Киприана и Иустины. На первый взгляд, это миниатюрное сооружение приютилось «на галерке» внушительного храма искусства – Луганского украинского ...

Читать далее

КОтовасия отца Стефана

У отца Стефана кот есть. Вислоухий. Прихожанки подарили. Так как вислоухие коты считаются британского (или шотландского?) происхождения, батюшка и имя ...

Читать далее

Добрые дела и просветительские планы Свято-Казанского прихода

  На исходе Великого поста я приехала в Свято-Владимирский храм — наш новый деревянный терем — для беседы с архимандритом ...

Читать далее

Берегись, не согрешай больше! ВОСКРЕСНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ (Ин. 5, 1–15)

Я хочу обратить ваше внимание на три черты сегодняшнего евангельского чтения. Первое: как страшно слышать, что этот человек 38 лет ...

Читать далее

Церковь празднует перенесение мощей святителя Николая Чудотворца

Перенесение мощей святителя Николая Чудотворца из малоазийских Мир Ликийских в итальянский Бари в 1087 году празднует Православная Церковь 22 мая. Купцы ...

Читать далее

Церковь чтит икону Божией Матери «Неупиваемая Чаша»

Икону Пресвятой Богородицы «Неупиваемая Чаша», к которой обращаются с молитвами об избавлении от страстей алкоголизма, наркомании и курения, чтит Православная ...

Читать далее

В свет выходит очередная книга протоиерея Александра Авдюгина

В издательстве Сретенского монастыря г. Москвы, в "Зеленой серии надежды", выходит очередная книга известного писателя и публициста, клирика Ровеньковской епархии ...

Читать далее

Текст акафиста Луганской иконе Божией Матери

Утверждено для богослужебного использования На заседании Священного Синода 12 мая 2021 года. АКАФИСТ ПРЕСВЯТОЙ ВЛАДЫЧИЦЕ БОГОРОДИЦЕ ПЕРЕД ИКОНОЮ ЕЯ, ИМЕНУЕМОЙ «ЛУГАНСКАЯ»   Кондак 1 Избра́нней ...

Читать далее


К чему же привел древнего выбор именно этой альтернативы? Как повлияли искусственные божки на его жизнь и быт? Каким стал человек в своих жизненных реалиях с богом, но без Бога?

Прежде всего, нужно сказать, что язычество, по существу своему, нами понимаемое как состояние удаления от Бога как создателя и Промыслителя, нельзя рассматривать исключительно под отрицательным углом. И было бы неверным и односторонним рассуждение о нем, как о явлении сугубо бесчеловечном, бессодержательном, лишенном всякого смысла.

Имела здесь место и культура, в своем своеобразии свидетельствующая о внутренних переживаниях, — переживаниях, отнюдь не животного происхождения, но рожденных совестью; происшедших из непрерывного осмысления собственной жизни, анализа личных поступков, и, главным образом, — из горького опыта одиночества, приобретенного вне духовной связи с желанным Единым, Богом благим. Была здесь и высокая мысль, зачастую выходящая за пределы познаний лишь только земных богов, и связанного с ними сугубо земного. «Язычество, — пишет Лев Александрович Тихомиров в своей книге «Религиозно – Философские основы истории», — отнюдь нельзя рассматривать только как нечто первобытное, грубое, невежественное, некультурное. В язычестве, как и в религиозных воззрениях моисее-христианских, могут быть находимы все степени культурности, начиная от самых низших и кончая в высшей степени тонкими. Работа языческого периода в отношении религиозно-философском была велика и напряженна, и достаточно напомнить философские системы Эллады, Индии, буддизм, не упоминая о менее известных трудах Халдеи и Египта, чтобы видеть огромный вклад, внесенный в человеческую мысль языческим периодом. Достаточно вспомнить высоту нравственного напряжения, развитого Зороастром, Буддой, рядом греческих философов, как Сократ, для того чтобы видеть, что и в религиозно-этическом отношении работа языческого периода могла достигать большой высоты. Христианские апологеты древней Церкви стояли на той точке зрения, что Спаситель как Логос, Слово Божие — говорил и язычникам» (31).

Однако, все это, очевидно, было лишь т.с. потугами, во многих случаях, доходящими действительно до крайнего напряжения — усилиями, которые человек прикладывал с целью освобождения себя от всего того, что одичало его, делало безумным и безудержным — от зависимости от утомивших его низменно-земных удовольствий, все более порождавших в нем мучительный духовный голод.

Потуги эти – стремление к утолению духовной жажды. Попытка избавиться от усталости, а лучше сказать изнеможения, вызванного истязающим и опустошающим его душу земным и временным… Человек хотел разорвать нить смертельно томившей его зависимости от ему несвойственного и неприродного.

Но что этим неестественным для человека было тогда, есть и будет всегда?

…«Чрезвычайной деградацией людей вследствие которой среди них произошла быстрая утрата связи с самой идеей Создателя мира, отмечается начало языческой эпохи» (32), «древняя летопись мира, Книга Бытия, свидетельствует о каком-то неудержимом погружении ближайшего потомства Адама и Евы в плотские ощущения и в связи с этим — в столь же неудержимое забвение Бога, о котором они имели еще совсем свежие родовые предания. Тут чувствуется прямое предпочтение плотского духовному, какое-то «сатанинское наваждение» (33).

А далее… боги, созданные по «образцу» этих «плотских ощущений» под мановением «сатанинского наваждения». Боги, с которыми человек «налаживал» свои связи, и, которые, наложили на него характер им присущий и соответствующий. Вступая в общение с этими богами «человек принужден был воздавать им не иной культ, как тот, какого они требовали. Без этого культа они и не допустили бы его в общение с собой. А требования божеств, олицетворявших гениальные силы природы, и разрушительные до бессмысленности явления вулканизма, бурь, наводнений и т. д., – требования таких божеств были так же развратны и беспощадно жестоки, как сами они» (34).

Боги человека-язычника были чужды каких-либо нравственных принципов и законов, и потому видеть в них мудрого руководителя и ждать от них нравственной педагогики отнюдь человеку не приходилось.

Оказавшись, таким образом, вне зоны действия каких-либо моральных законов и ограничений, вне авторитета их утверждающего, человек позволил себе при поддержке своих же богов, впасть в «глубину деморализации», в пучину развращенности. Устанавливать же в этом глобальном хаосе разнузданности какой-то нравственный порядок было некому и нечем, ибо божки эти были существами «чуждыми этического элемента», с одной стороны, с другой, — самому их адепту необходимо было выполнять требования соответствующие их характеру — требования аморальные. «Люди по множеству житейских соображений принуждены были вступать с ними (с богами — П.Г.) в общение, искать у них защиты или укрываться от их злобы. Но это общение было чуждо нравственного характера и, напротив, вело к безнравственности» (35)

Даже идея о единстве и братстве человечества, столь естественно-желанная человеком, столь близкая его сознанию в сердцу, — идея, в которой, он видел и чувствовал перспективу достижения блага, была так же исключена местным характером божеств. «Отношения между языческими племенами повсюду получали характер вражды даже более зверской, чем у животных. Чужой представлялся врагом, истребление которого было приятно местным божествам?» (36).

Человеческие жертвоприношения — сколь ужасное, столь же и вполне естественное явление в религиозном культе язычников. Будучи приятным божеству, оно, в известный период развития человечества, было повсеместным, «перенесение на богов потребностей питания, при отсутствии в божествах этического элемента, иногда превращало жертвоприношение в какое-то культовое злодеяние. Особенно страшны были человеческие жертвоприношения…» (37).

Были и менее страшные жертвоприношения, имеющие примитивный характер, но являющиеся в представлении язычника особо важным элементом культа. Например, «обычай обстригать себе в честь богов волосы на голове и приносить их в жертву взамен собственной жизни» (у финикиян — П.Г.) (38) или же, с той же целью, обычай обрезания части своего тела, и принесение ее Адонису в жертву своего целомудрия — это делалось во имя искупления своей виновности перед божеством.

Среди широкого разнообразия жертвоприношений, вошедших в культовую практику языческого мира и твердо укоренившихся здесь, все-же наиболее действительным средством умилостивления божеств считалось принесение в жертву человека. Жертвовались в том числе и дети, — эта чудовищная практика дольше всего сохранялась на острове Сардиния. «Большое количество несчастных детей сжигалось… в металлическом идоле, их вопли заглушались диким криком и смехом окружающей толпы, и сами родители обязаны были выражать радость, а не печаль, так как выражения печали оскорбляли бы людоедное божество и вызвали бы его гнев» (39).

Человеческие жертвоприношения имели место в культовых ритуалах и у народов античного мира: в Греции, — в хтоническом культе (боги подземного мира), у кельтов, — в друидической религии, — здесь жертвами становились как пленные, так и дети, зачастую, из знатнейших семейств. А вот как описывает последовательность человеческого жертвоприношения в религии ацтеков английский историк Прескотт Уильям Хиклинг: «У подножия жертвенника лежала плита, на которую жрецы клали приносимых в жертву. Закалаемого удерживали на плите, в то время как главный жрец рассекал жертве грудь, опускал в рассеченное место руку и, вырвав трепещущее сердце, бросал к ногам божества. Тела пленных, принесенных в жертву, отдавались воинам, которые, приготовив из трупов кушанье, созывали своих друзей на ужасный пир… Точно так же в торжественных случаях закапали и сыновей местных нотаблей, не исключая и самого верховного повелителя» (40).

Широко была развита и храмовая проституция. В праздничные дни, храмы превращались, буквально, «в дом религиозной проституции, охватывавшей во время праздников весь город. Обычных служительниц богинь — жриц — уже было недостаточно, и им на помощь приходили благороднейшие представительницы городских семейств» (41).

Подобные культовые явления происходили и в Афинах, и в Коринфе, и на Кипре.

Культ фаллоса, господствовавший даже тогда, когда прекратились кровавые жертвоприношения, был общемировым. Ритуал этого культа как и культа Диониса, сопровождались в соответствии разгулу сил природы, разнузданностью чувств, движения которых вводило в состояние исступления; одуряющей музыкой, наркотической эйфорией и винным опьянением. Все это возбуждало ощущение «наития», общения с божеством. В течение всей этой «радостной» вакханалии кровавые жертвы растерзывались буквально живьем.

Описанием языческой мистики, как психо-физического явления, составляющего внутреннюю часть ритуала и являющегося неотъемлемой компонентой данного культа, может послужить следующее наблюдение Тихомирова Льва Александровича: «погружаясь в их область (область божеств — П.Г.), — пишет он, — язычники не только не могли найти божества, но заходили в еще худшие блуждания, так как еще сильнее утверждались в неразличении Бога от твари, в почитании твари вместо Творца. Этого мало. Считая погружением в божественный мир те состояния бессознательности, какими сопровождаются явления гипноза, сна, необычайные и непонятные явления психофизики, язычники начали считать состояние бессознательности равносильным обращению с духовным миром. Известно, что даже сумасшествие у них считалось, да и поныне считается, состоянием одержимости некоторым божеством. Вследствие такого преклонения перед бессознательностью в язычестве широко практиковались всякие одуряющие средства, опьяняющие и наркотизирующие, а равным образом всякое распущение своих нервов и возбуждение их до бури, до неспособности дисциплинирования» (42).

Нельзя не согласиться с тем, что в основе подобных ужасных языческих культов и ритуалов лежит зло, — зло, которое здесь следует понимать как силу, разрушающую и сокрушающую душу и тело человека, наносящую колоссальный урон его умственной, психической и физиологической деятельности, — угрожающей его жизни.

Подобное создало подобное, — зло, по забвении Бога ставшее преимущественным началом в природе человека, и основной движущей силой, мотивирующей образ его мыслей, поступков и действий, создало соответствующих этому злу богов, лишенных нравственного начала, чуждых чистых духовных любви и добра, и по большей мере, не являющихся неравнодушными личностями, участвующими в жизни своих адептов.

Злой человек придумал злого бога и поклонился ему. Зло, стало чествовать зло – оно вступило, таким образом, во взаимодействие с самим собой, все более и более вытесняя элементы добра. «А между тем чувства, прививаемые людям в длинном ряде поколений практикой этих (языческих

П.Г.) культов, долго сохраняются в нисходящих поколениях и атавистически возрождаются через тысячелетия. Психологический вклад зла, вложенный в душу человека этими, как выражалось христианство, «бесовскими культами», почти неистребим. Мистика язычества вообще была гораздо большим злом, чем спекуляции язычествующего разума» (43).

Каким может быть человек руководимый таким богом, в: своей жизни, быту, культуре, суб-культуре? Какая шкала жизненных ценностей для него будет приоритетной? Божок, требующий людской жертвы или изувечивания человеческого тела… идол, который услаждается жестокими кровавыми вакханалиями и низменно-животным развратом, — каким будет его воздействие на человека: на его духовно-нравственное становление и развитие, на его физическое благополучие?(Читать статью полностью)

Протодиакон Геннадий Пекрачук